ГЛАВА 1. ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ТРЕБОВАНИЯ О ВОЗВРАТЕ ПОЛУЧЕННОГО ПОСЛЕ РАСТОРЖЕНИЯ НАРУШЕННОГО ДОГОВОРА
1.1. История подходов к правовой квалификации требования о возврате полученного после расторжения нарушенного договора и ее значение для современной дискуссии.
Когда современный исследователь обнаруживает различия в определении разными правопорядками места для требования о возврате полученного по расторгаемому нарушенному договору, во многом он сталкивается лишь с эхом тех дискуссий, которые развернулись на просторах юридической мысли задолго до оформления сегодняшних подходов. Без учета данного обстоятельства невозможно понять, почему, к примеру, английского юриста вполне устроит кондикционная квалификация рассматриваемого требования, а, скажем, немецкий или швейцарский правовед будет реагировать на такой подход как на деликатное предложение в очередной раз наступить на грабли, уже ударявшие по его правопорядку .
Было бы заблуждением полагать, что рассматриваемый вопрос не поднимался ранее принятия кодификаций XIX-XX вв. (в частности, ФГК, Всеобщего австрийского гражданского уложения, ГГУ, Швейцарского обязательственного закона и др.)91, но в то же время очевидно, что основной массив его обсуждений сосредоточился именно вокруг их разработки.
Поскольку само общее право на расторжение нарушенного договора было окончательно признано лишь с принятием данных кодификаций, разделившая их временная разница существенно повлияла на те стартовые позиции, с которых начали развиваться подходы к квалификации последствий расторжения в различных правопорядках. Например, если французские юристы еще к концу XVIII – началу XIX вв. смогли нормативно воплотить и за последующее столетие детально осмыслить эти подходы, то немецкие юристы присоединились к обсуждению только с конца XIX в., во многом, разумеется, сорвав плоды уже состоявшихся дискуссий .
Первые споры о правовой квалификации возврата после расторжения нарушенного договора невольно оказались предопределены разнообразием идей, позволивших признать само право на расторжение. Хотя при нарушении обязательства данное право во многом вытекает уже из понимания cвязывающей силы договора (часто обозначаемой выражением pacta sunt servanda), долгое время ею, напротив, объяснялся запрет расторжения, а б?льшая часть цивилистов пыталась уточнить обоснование такого права, сосредоточившись непосредственно на юридической конструкции расторжения. Многообразие получившихся вариантов предопределило и многообразие квалификаций осуществляемого вследствие расторжения возврата или, точнее говоря, требования о таком возврате.
Более всего прояснение правовой природы расторжения и его эффекта увлекло французских юристов, впервые нормативно урегулировавших общее право на расторжение нарушенного договора. На протяжении, как минимум, всего XIX в., а также XX в. во франкоязычной литературе не утихали споры о том, что лежит в основе юридической конструкции данного вида расторжения
– реализация подразумеваемого отменительного условия, отпадение конечной цели (causa finalis), восстановление экономической эквивалентности, санкция длянеисправногодолжника,своеобразнаягарантиядлякредитораит.д.
Основные варианты обоснования расторжения нарушенного договора предполагаливнедоговорнуюквалификациютребованияовозвратеполученного. Так, к примеру, берущее свое начало от римской lex commissoria и доминировавшее на протяжении практически всего XIX в. объяснение расторжения при помощи концепции отменительного условия, подразумевавшегося в каждом синаллагматическом договоре на случай встречного неисполнения стороной своих обязанностей и действовавшего с обратной силой, предопределяло полное уничтожение правового эффекта заключенного договора. То же самое касалось и обоснования расторжения при помощи аристотелевского понятия causa finalis («конечной цели договора»), отпадающей при неисполнении должником своих обязательств подобно тому, как causa поражается при дефектах действительности договора10. Или, скажем, объяснение расторжения как своеобразной гарантии предполагало, что расторжение создает для кредитора подлинную привилегию при банкротстве должника, то есть оно точно так же полностью отменяет эффект договора (в т.ч. переход вещных прав), чтобы позволить кредитору забрать (вещным иском) осуществленное им предоставление, избегая конкуренции с другими кредиторами должника.
Лишь понимание расторжения как санкции за неисполнение, как наказания для неисправного должника было близко к тому, чтобы обосновать договорную квалификацию требования о возврате полученного. Поскольку сам по себе штрафной характер плохо согласовывался с компенсаторно- восстановительной функцией гражданско-правовой ответственности, возврат полученного мог предполагаться здесь не исключительно как наказание для должника, а скорее как форма возмещения возникших у кредитора убытков (в натуре), то есть как договорное средство защиты. Как отражение такой идеи санкции, ограничивающейся случаями виновного неисполнения, расторжение и производимый им эффект обосновывали многие авторы, ссылаясь в подтверждение – помимо доводов о необходимости учета вины должника – также на судебный порядок расторжения , на возможность дополнения возврата полученного требованием о взыскании других убытков и др.
Также договорной квалификации – уже не как требования о взыскании убытков, а как иного договорного требования – в целом не противоречило и обоснование расторжения как способа восстановления экономической эквивалентности. Например, М. Пикар и А. Прудомм полагали, что в возмездных договорах по воле законодателя должен царить баланс между предоставлениями двух сторон, и поэтому само расторжение и его эффект могут быть основаны на нарушении этого баланса. Более того, затем Ж. Мори, в целом принимая идею М. Пикара и А. Прудомма, отчасти исправил их формулу, как раз усилив в ней долю договорного регулирования и предложив выводить баланс между предоставлениями в возмездных договорах не просто из объективной эквивалентности, а из субъективной, которой хотели достичь стороны, соглашаясь на договор. Но данное обоснование расторжения – как способа восстановления экономической эквивалентности – тоже не попало в число преобладающих, допуская одновременно и неоднозначную квалификацию последствий расторжения.
При этом повышенное внимание к проблеме учета прав третьих лиц в ходе осуществления возврата бесспорно свидетельствовало о преобладающем выборе не просто внедоговорной, а именно вещно-правовой квалификации требования о возврате полученного. Для французского права такой выбор во многом оказался предопределен сложившейся моделью перехода права собственности: поскольку обязательственная сделка влекла и обязательственный (возникновение обязательства), и вещный (переход права) эффект, ее отмена означала отмену и первого, и второго, в результате чего возврат полученного осуществлялся по правилам вещного права, а за расторжением признавался вещный эффект, таивший серьезную угрозу для третьих лиц, получивших вещное право от одного из контрагентов или ставших кредиторами контрагента-получателя при его банкротстве.
Спустя столетие после принятия ФГК вопрос о правовой квалификации возврата после расторжения нарушенного договора вызвал всплеск обсуждений в Германии, где лишь с принятием ГГУ (в конце XIX в.) была признана общая возможность такого расторжения. Немецкие ученые, хотя и упоминали – точно так же, как и их французские коллеги – об отдельных концепциях, позволивших признать общее право на расторжение нарушенного договора110, со свойственным им стремлением к обобщениям и систематизации вели дискуссию скорее уже в более абстрактном ключе.
Предшествующий вековой опыт помог им понять основной критерий определения договорной или внедоговорной квалификации возврата полученного после расторжения и поставить в центр обсуждения уже не правовую природу расторжения, а именно производимый им эффект – уничтожение договора «ex tunc» или «ex nunc». Учет уже состоявшихся дискуссий, таким образом, позволил немецким юристам продвинуться на шаг вперед в определении общих критериев квалификации, но при этом, однако, создал ложные ориентиры и заставил ходить кругами при выборе подхода именно для немецкого права: от обсуждения эффекта расторжения «ex tunc» и первоначального отказа от него (в целях защиты третьих лиц) до возвращения к нему (из-за отсутствия действительных рисков для третьих лиц именно в немецком праве) и повторного отказа от него (из-за других егонедостатков).
Так, опасаясь, так же как и французские юристы, за учет интересов третьих лиц, разработчики первых концепций предложили отказаться от ретроактивности, предполагавшейся в большинстве обоснований расторжения (в идеях подразумеваемого отменительного условия, отпадения финальной каузы и пр.). Для этого Первый проект ГГУ, а также сопутствующая доктрина отразили концепцию «косвенного действия расторжения договора», которая предлагала считать, что отменяющий эффект расторжения не уничтожает договор с обратной силой, а лишь дает кредитору бессрочное право на возражение. Из данной концепции следовало, что необходимость возврата сторон в первоначальное положение также основывалась на самом договоре, и, соответственно, требование о возврате квалифицировалось какдоговорное.
Тем временем во многом по похожим кругам ходило швейцарское право, которое в разные периоды воспроизводило всё те же варианты решений: виндикационную и кондикционную квалификацию при ретроактивности расторжения (где выбор между ними зависел в т.ч. от периода признания или отрицания абстрактности распорядительной сделки) и последовавшую затем договорную квалификацию – при перспективности расторжения .
Отличалась лишь хронологическая последовательность: если в Германии обсудили вещный эффект расторжения и, уже почти отбившись от него перспективностью, вспомнили про абстрактность распорядительной сделки и на долгое время сохранили ретроактивную кондикционную квалификацию, то в Швейцарии вышло наоборот – сначала под веянием тенденции признания абстрактности распорядительной сделки обсуждалась кондикционная квалификация требования, а с возвратом к каузальности - вещно-правовая. То есть последовавшая затем договорная квалификация здесь появилась скорее как реакция на недостатки вещной, а не – как в Германии – на недостатки кондикционной квалификации. При этом, очевидно, что она стала господствовать позже, чем в Германии (пока в Швейцарии еще обсуждали внедоговорную квалификацию, в Германии уже набирала силу теория транс- формации), и потеряла свою вариативность: швейцарское право традиционно не допускает кумуляции расторжения и убытков, поэтому требование о возврате может квалифицироваться исключительно как самостоятельное договорное, но никогда не как часть большого требования овзыскании убытков. Одновременно и во французском праве, с которого все началось, стали очевидны минусы признания за расторжением ретроактивного эффекта. Но французские юристы не отказались от ретроактивных конструкций расторжения, а стали искать ограничения ретроактивности (для целей учета интересов третьих лиц, сохранения некоторых условий договора и пр.)
В силу особенностей французских кондикционных норм и первоначальной генерализации ими лишь частного случая – возврата недолжно уплаченного – последствия отмены договора (и расторжения, и недействительности) нередко стали основываться на правилах о возврате недолжно полученного. При этом с параллельным развитием доктриной и практикой общего иска о неосновательном обогащении, тоже потенциально применимого в данных ситуациях, появился прекрасный повод задуматься, какой из этих вариантов квалификации все-таки выбрать: квалификация по правилам о возврате недолжно полученного, по мнению некоторых авторов, была более подходящей, поскольку, к примеру, не предполагала отпадение каузы, но она влекла другие сложности, связанные, например, с необходимостью доказывания ошибки, долгое время требовавшейся для исков о возврате недолжно полученного. В результате появился еще один вариант: рассматриваемое требование порой стало также пониматься как носящее самостоятельный характер, т.е. как легальное последствие аннулирования, которое не подчиняется правилам о возврате недолжно полученного. По-видимому, именно этот подход в конечном счете и отразил ФГК: после недавней реформы обязательственного права для требований о возврате полученного после отмены договора им был предложен самостоятельный режим (ст. 1352 – 1352-9 ФГК).
Неудивительно, что путь, пройденный французским правом, в значительной мере повторило бельгийское право. Для него также были характерны и первоначальные дискуссии о самой природе расторжения (как реализации подразумеваемого отменительного условия, как результата отпадения финальной каузы, как наказания для должника и пр.), и более зрелое обсуждение эффекта расторжения как ретроактивного или перспективного с последующим ограничением ретроактивности.137
Австрийские коллеги, напротив, хотя во многом и находились в схожем положении – австрийское право исходит из ретроактивности расторжения и при этом предусматривает каузальную модель перехода права собственности– не пошли по пути исключения или ограничения ретроактивности. Они квалифицируют сегодня требование о возврате полученного как кондикционное, несмотря на ретроактивность и каузальность, с одной стороны, и на неудобства внедоговорного регулирования, о которых писали их коллеги в других странах, – с другой. Но и сами проблемы последствий расторжения здесь не подвергались существенной проработке.
Различиявомногом,однако,носятформальныйхарактер.Самостремление каким-либо образом обособить рассматриваемое требование о возврате от общих внедоговорных механизмов (виндикации, кондикции) очевидно: немецкое и швейцарское право признают его договорный характер; французское – признает его самостоятельный характер и отчасти обосновывает это схожими доводами, которыми в Германии и Швейцарии обуславливалась договорная квалификация; только австрийским правом предусматривается кондикционная квалификация, но там просто в меньшей мере проработана сама проблематика. При этом в рамках уже договорной квалификации в некоторых правопорядках возможна вариативность подходов (когда допускается дополнение возврата компенсацией убытков, требование о возврате может пониматься и как самостоятельное договорное, и как часть большого требования о взыскании убытков), в некоторых, напротив, онаневозможна
Если на момент покинуть континентально-правовую традицию и обратиться к опыту common law, то окажется, что оно тем временем развивалось во многом автономно. Получившиеся в результате решения, на первый взгляд, удивляют: при обосновании права на расторжение там тоже играла большую роль идея условия, но действие расторжения характеризовалось как перспективное, хотя при этом требование о возврате полученного после расторжения квалифицировалось как кондикционное.
Это сочетание просто немыслимо для юриста в континентальном праве. Для него первое вряд ли может сочетаться со вторым, ведь обоснование расторжения нарушенного договора с помощью идей условия означало бы скорее намек на ретроактивность, а не на перспективность эффекта расторжения. В свою очередь второе вряд ли может сочетаться с третьим: если расторжение имеет перспективный эффект, требование не может квалифицироваться по правилам о неосновательном обогащении, поскольку при перспективности основание (договор) не отпадает. И, конечно, само по себе третье – осознанный выбор внедоговорного регулирования – вызывало бы сомнения, учитывая все его недостатки, с которыми боролись на континенте. В основном они связывались с невозможностью учета общими кондикционными нормами специфики отношений сторон после отмены договора (взаимности обязательств по возврату, возможности сохранения некоторых условийдоговора после его отмены и пр.).
Что же все это время происходило в российском праве?
Российское право подключилось к общей дискуссии только на третьем круге обсуждений, пропустив споры о квалификации возврата в рамках определения правовой природы расторжения нарушенного договора, а затем и споры о квалификации возврата в рамках установления ретроактивности или перспективности эффекта расторжения.
Нет, конечно, во второй половине XIX в. в российском праве тоже признавалось общее право кредитора отказаться от нарушенного договора, которое основывалось на некоторых положениях Свода законов гражданских и общих доктринальных позициях, а потом также получило свое отражение в
проекте Гражданского уложения Российской империи.Требование о возврате полученного тогда квалифицировалось как кондикционное. Но какие-либо следы специальных обсуждений выбора такой квалификации отсутствовали. Затем же – почти на весь последующий век – по разным причинам расторжение вообще превратилось в маргинальный институт, о котором по-настоящему вспомнили только после принятия ГК РФ 1994 г., то есть как раз минуя два круга обсуждений (о правовой природе расторжения, о ретроактивном или же перспективном эффекте расторжения), состоявшихся тем временем в других правопорядках, и уже видя, какая палитра решений к тому времени образовалась. Вот тогда-то и доктрина, и практика столкнулись с множеством возможных квалификаций последствий расторжения и долгое время не могли определиться с подходом.
После реформы обязательственного права в ст. 453 ГК (в 2015 г.) появилось указание на применение к возврату полученного после расторжения норм о неосновательном обогащении. Казалось бы, теперь законодательно отразилось решение, которое во многом следует из дореволюционной традиции, а также знакомо истории права и сравнительному правоведению. Тем не менее, доктринальные его предпосылки во многом остаются непонятными.
В российском праве квалификация возврата по нормам о неосновательном обогащении предполагает отпадение основания, то есть необходимость признания ретроактивности расторжения. Но при такой ретроактивности требование о возврате должно квалифицироваться вообще как вещное (из-за каузальности перехода права собственности), а не как обязательственное. При этом от самой ретроактивности невозможно отказаться, по-прежнему применяя к возврату нормы о неосновательном обогащении: поскольку данные нормы предполагают отпадение основания, их применение просто немыслимо при признании перспективного эффекта расторжения. Этим российское право существенно отличается от common law, с легкостью решающего подобное противоречие между кондикционной квалификацией и перспективностью расторжения, тогда как правопорядки континентального права в основном от такой квалификации уже уходят либо пока еще сохраняют лишь по формальным соображениям.
Любопытен и сам факт, что российским правом было выбрано внедоговорное регулирование. Ведь даже для недействительности им долгое время обсуждался особый характер ее последствий (что вылилось в известные дискуссии о правовой природе «реституции» и в оговорки к ст. 1103 ГК). По такой логике отмена действительного договора тем более должна была обусловить особенности, не учитываемые общими внедоговорными правилами. Этим российское право вновь заметно отличается от common law, не предполагающего жесткого противопоставления contract и restitution, тогда как страны континентального права точно так же постоянно стремились предусмотреть для последствий отмены договора специальный режим, отличный от общих внедоговорных норм. Спасти сложившуюся в российском праве ситуацию и вернуть ее в прежнее русло может, наверное, лишь оговорка, которую сейчас делает ст. 453 ГК: согласно четвертому пункту данной статьи правила гл. 60 ГК применяются к последствиям расторжения, «если иное не вытекает из существа обязательства». До изменения ст. 453 ГК такую же оговорку содержало постановление Пленума ВАС РФ от 06.06.2014 № 35 («если иное не вытекает из существа соответствующих отношений») , тоже исходившее из внедоговорного регулирования последствий расторжения (п. 5).
Получается, российское право оказалось сегодня посередине между решениями разных правопорядков. Несмотря на то, что для него не характерна такая же специфика внедоговорного регулирования, как и для common law, оно все равно предусмотрело внедоговорную (кондикционную) квалификацию требования о возврате и теперь вынужденно идет по тому пути ее возможных корректировок, который уже проделали правопорядки континентального права.
Таким образом, взгляды на правовую квалификацию возврата после расторжения нарушенного договора эволюционировали тремя большими последовательными этапами: (1) в рамках дискуссии о признании самого права на расторжение нарушенного договора и обсуждения правовой природы такого расторжения; (2) в рамках дискуссии об «ex tunc» или же «ex nunc» действии расторжения нарушенного договора; (3) в рамках современной дискуссии о договорном или внедоговорном характере требования о возврате полученного после расторжения нарушенного договора. При этом дистанция, разделявшая в разные периоды подходы различных правопорядков, являлась скорее не предметной, а хронологической. Везде обсуждался во многом одинаковый набор решений, но за счет того, что в разных правопорядках это происходило в разное время, почти никогда не было единообразного подхода: когда одни правопорядки приходили к определенному решению или его опровержению, другие еще находились в пути.
Опыт правопорядков континентального права и common law показывает, что постоянные различия в квалификации ими возврата после расторжения нарушенного договора являются следствием неодинаковых взглядов на протяженность отменяющего эффекта расторжения (на уничтожение им договора ex tunc или только ex nunc), на модель перехода права собственности (как предполагающую абстрактность распорядительной сделки или как исходящую из ее каузальности либо из отсутствия «принципа разъединения»), на конструирование института неосновательного обогащения (как противопоставляемого правилам о возврате недолжно полученного или как охватывающего также и их, как предполагающего просто несправедливость или именно неосновательность обогащения).
Ключевую роль приобрело установление ретроактивности или же перспективности эффекта расторжения, но нередко на выбор подхода одновременно влияли также другие критерии. Вследствие различных их сочетаний до сих пор сохраняется концептуальное различие между подходами стран континентального права и common law: если для правопорядков континентального права очевидно стремление ограничить ретроактивность расторжения и обособить рассматриваемое требование от общих внедоговорных механизмов (виндикации, кондикции), то common law, напротив, позволяет учесть характер отношений сторон после отмены договора даже в рамках кондикционного регулирования, которое здесь вполне нормально согласуется с перспективностью расторжения из-за того, что оно предполагает не именно неосновательность, а скорее просто несправедливость обогащения.
Российское право не позволяет последовательно объяснить предложенный им подход с использованием того же самого набора критериев: кондикционная квалификация требования о возврате полученного (п. 4 ст. 453 ГК РФ) здесь могла бы вытекать либо из ретроактивности расторжения, сопровождаемой одновременно, однако, признанием абстрактности распорядительной сделки, либо из перспективности расторжения, сопровождаемой одновременно, однако, пониманием возвращаемого обогащения не как собственно неосновательного.
При этом парадоксально, что оказавшись среди обилия возможных решений значительно позднее других правопорядков, российское право, для которого не характерна специфика внедоговорного регулирования, свойственная common law, в принципе предусмотрело внедоговорную квалификацию и тем самым вынужденно встало на тот путь ее возможных корректировок, который уже прошли правопорядки континентального права.
Критерии, в зависимости от которых требование о возврате полученного после расторжения нарушенного договора должно квалифицироваться как внедоговорное либо как договорное, не могут сводиться исключительно к формальным характеристикам самих институтов правовой системы: например, к определению ретроактивности или перспективности расторжения, определению модели перехода права собственности, наличию или отсутствию специальных исков о возврате недолжно полученного среди других правил о возврате неосновательного обогащения, акценту на неосновательности или же просто на несправедливости обогащения и пр. Анализ сложившейся дискуссии показывает, что ориентир на эти характеристики скорее только запутал ее, поэтому опора на них сегодня влечет те же риски.
Для определения квалификации предварительно всегда важно определять, насколько отсылка (посредством квалификации) к той или иной группе норм учтет специфику регулируемых отношений.
